В субботу ехала в автобусе с мужичком-баянистом, и это были чистые "Москва-Петушки". Залез на Желябова, что ли, пьяный - но пьяный просветленно. Глаза голубые, глядят в никуда, без надежды и без предубеждения, как если бы только родился.

Оказался в той же части автобуса, что я - в хвостовой. Почему-то там, в нашей общей зоне, было полно немужчин всех возрастов - девочек, девушек, женщин и бабушек. Мужичок был негрязный и непротивно пьяный, поэтому никто не шикал, но все обращали внимание. По качеству и свойству внимания аудитория разделилась на учительниц и мам. Он сразу сказал, что ему надо домой, в деревню - он так это говорил, вы бы слышали, мягко, любя: "Я еду в деревню. В мою деревню еду! Понимаете?". О младенце, самом пухлом и кротком, не упомянул, но ясно было, что деревня - это шамбала, приют, пункт назначения, и ангелы сопровождают.

Учительницы хорошо поставленным голосом строго, ровно и занудно оповещали на каждой остановке, что маршрут не тот, до вокзала так не доехать, надо выходить и пересаживаться. Мамы кудахтали. Я сидела и тоже думала, что надо что-то сказать полезное. Единственно полезное. Только придумала - а он стал играть, не разудало, а шепотом почти. Играет: пальцы - по кнопкам, сами собой, а глаза - в никуда. Такие добрые, такие пустынные - что стало страшно за него, за исход путешествия. Все пьяные настолько, насколько он - беззащитны, но не за всех ведь боишься. Просто у него очень важная была дорога, и поэтому очень опасная.

Я его посадила в нужный автобус. Но - не отлегло. Потому что - еще электричка, и еще судьба. Это как старушку через улицу перевести: сделал дело - гуляй смело. А дальше-то что? На другом перекрестке, без тебя?

Первый раз такое, но не нарочно, и не надуманно нисколько.

Тут Михаил Юрьевич заговаривает про списки - уже не в первый раз.

Тоже хочу про списки.

Есть такая игра - научил когда-то кто-то. Пишешь в столбик шестнадцать слов - существительных, совершенно от балды, хоть абстрактные, хоть конкретные, хоть что вижу, то пою: стул, стол, окно... Потом надо их объединить по два и придумать для каждой пары третье, аккумулирующее смыслы слово. То есть из шестнадцати пунктов делаешь восемь - потом из восьми четыре - и так далее, пока не останется последнее слово-ключ. Диагноз, что ли. Лейтмотив текущей жизни.

( Списки... )

Напишите мне свои последние слова, если не жалко.

Пишется нежданно пьеса про любовь и про войну. Так бодро пишется, что если бы не отвлекалась на рабочее, закончила бы недели в две бета-версию.

Там есть, конечно, автобиографическое, поэтому приходится лезть в архив, извлекать воспоминания. Это очень трудно, очень больно. Сразу пришли злые шизофренические сны. Просыпаюсь и еще половину дня живу со скидкой на сон, озираюсь подозрительно. «Закрой прошлое - дует».

Читаю уйму вспомогательных текстов - отчеты о допросах гестапо, русские народные похоронные песни, агитационные статейки с сайта российской армии. Самая смешная называется «Армия и культура».

Наконец-то были с Сашей не про театр. Сидели, как нормальные девки, говорили, чай пили и вино. Хотя театр всё равно пёр. Сходили на спектакль Панкова, музыкально-пластический и добрый, по-моему, всё-таки. Ковальская и Татьяна Могилевская, с которыми нашлись на выходе, кажется, не впечатлились: смысла мало, штампов много, с актуальностью тоже беда. Оно, может, и верно, но мне кажется, такое нужно смотреть, как балет: вот есть плоть, ручки-ножки, они как-то размещены в пространстве, подсвечены и подзвучены. И всё, и не нужна никакая история. Это не лирика - это физика, которая, если поймаешь волну, может вырасти для тебя в психофизику. Они разговаривали о спектакле и об авторе, втроем, опытно, зная, о чем - я слушала почти машинально и думала: какая Ковальская красивая, какая она сильная и трогательная одновременно. Человек всегда больше всего и уж точно больше того, что он говорит. Всю бы жизнь ходила и глядела на людей.

Лерочка Суркова и Сандрик берут у меня тренировочное интервью про алкоголь, тетенька за соседним столиком давится коньяком каждый раз, когда Лера строго спрашивает: «А родители у тебя пьют?», «А как с провалами в памяти - бывают?», а Люба - принимается добросовестно отвечать: пьют, бывают. Видимо, все это здорово похоже на внештатное заседание клуба анонимных алкоголиков. В ближайшие два месяца мне предстоят беседы о бухле с одним взрослым врачом-реаниматологом, двумя юными неформалами, двумя же друзьями-разъебаями Женей и Алешей, одним сухановским папой, а еще с Ксюшей и Черепановым, если, когда я им предложу, они согласятся.

Даша и Хайс желают знать, как там воспитанник Серёжа. Серёжа - ого-го! С Серёжей будут приключения у нас - это ясно. Вот приедет Даша на Флаэртиану и познает.

Оля и Миша, встреченные вдруг. Всё-таки в Про Арте завязываются каким-то образом не дежурные, не светские, а настоящие лицейские дружбы. Пришли на какую-то белую штуку, вроде моста, распили патриотическое и, вопреки обещаниям опытных, ничуть не бодяжное вино «Арбатское», заели патриотической же булкой московской и космополитическими кислыми червячками Fruittella. Коротко пили, не захорошело почти, но все вроде остались довольны. Всё-таки все еще молодые, рады друг другу, и много чего есть рассказать и услышать.

Завтра - день последний. Злой Мальчик придет ко мне поутру в нумера Измайлово Вега читать сценарий. Потом будет немножко Разбежкиной, немножко Леванова, Саши и Даши, если они замогут. Под занавес - какая-то музыкальная хрень в клубе «Икра». Но хрень - хренью, главное - что там Миша будет, Оля и Илья, может быть.

Раньше приезжала в Москву бездельничать на Теплом Стане. Убивала время днем, пока друзья все по работам, долгими пешими прогулками. Раскрывала большую карту, искала синее, а рядом зеленое, и ехала наугад – попадала то в Царицыно, то в Филевский парк, то в Коломенское – везде нравилось, везде было о чем подумать.

В этом году Москва – не покой приносящая, а горячечная, сверхскоростная, карта теперь другая, на ней сплошь явочные квартиры: туда, потом сюда, время расписано, я ничего не организую, оно само организуется. Всё что требуется от меня – эффективно составить маршрут, нигде не опоздать, со всеми повидаться.

Началось – с весны, с Про Арте, когда мы, как безумные, скакали из Театр.doc на Винзавод, оттуда – в Гараж, потом на Чистые пруды – на лекции. Потом были еще какие-то приезды – транзитный, по пути в Ясную Поляну, Любимовка, сейчас – командировка на Биеннале. «Московская биеннале – тупо звучит», - заметил ортодокс Лао. Лао, это правда!

Огромные выставочные пространства – все сплошь в теле бывших фабрик, заводов, депо и проч. Так принято. Такой тренд. Мальчики и девочки, в шарфиках, повязанных замысловато и неслучайно, в сложных очках, особых кедиках о цветных шнурках – ходят, бормочут что-то про месседж и концепцию и злят, злят, злят меня. А еще злит, что заводские помещения из утилитарных сделались декоративными. Не ходят больше лифты, не работают конвейеры, не производит шоколадных конфет «Красный октябрь», не ползет поутру электротранспорт из Гаража. Одни только белые стерильные стены окрест и пустоты, пустоты. Пустоты – это заебись для contemporary art, вам любой куратор скажет. Пустоты – это воздух. Когда выстраиваешь экспозицию, воздуха нужно много.

Я хожу и гляжу на диковинки и впадаю в чудовищную стыдную мизантропию. Вам всем нехуй делать! Вам просто нехуй делать всем – так я думаю и жалею утраченных производственных мощностей: не умеет больше Винзавод создавать бухло, он теперь умеет его только продавать в концептуальных кафетериях.

Ладно хоть, это все чужие, левые производства. А вот, допустим, хрясь – и разорится Мотовилихинский завод, помещения выкупят радеющие за искусство, и не будет больше ракет, а будет один сплошной воздух и бирюльки, в нем плавающие. И поедут Сандрик с братьями делать вербатим уже не про работяг, а про контемпорарность.

Я сейчас рассуждаю, как матрона, которая, понимаете, морщится на все актуальное и хочет, чтобы из всех окон звучала исключительно классическая музыка. Но нет, нет же: люблю я современный театр, и кино, и литературу, и музыку, и танец – от них не фонит почему-то дешевым выебоном. А от contemporary art – фонит.

Вернусь домой послезавтра – и поеду в лес с Санечкой, изгонять бесов. А потом – в раздолбанную хрущёвку на окраине – пить с пацанами из Кирово-Чепецка.

Пролетарии мон амор.

Сразу в нескольких пьесах на «Любимовке» - трагедия утраты влечения. Люди живут вместе, и люди друг друга не хотят, а чаще - один еще не успел расхотеть, а вот другой уже да - в глухой обороне. 

«Кто любит Панкратова» - холодность взаимная, привычная. Неудобств она героем, кажется, не доставляет. Неудобство - это когда тебе надо в ванную, а там уже занято, прочее - суета.

«Недотроги», сценарий - муж упрямо не даёт жене, молодой, красивой и темпераментной жене, которая уже на грани психического расстройства и того и гляди превратится в нимфоманку.

«Семейные сцены» - опять жена, стоит перед мужем нагая - и не работает, хоть бы что ему.

В «Сухих завтраках» Коротков тоже не сразу соглашается «дружить» с Лизой, да и то - как-то без энтузиазма, мол, ну, подчинюсь, почему бы и нет. То есть посыл у этих двоих не совпадает: она - настаивает, он - уступает. Дисбаланс, вынужденность, обреченность. Нет азарта! Нет взаимной жадности!

«Лёгкое дыхание» - опять полная эротическая апатия героини, опять инерция и дежурность (хотя, там у Пряжко специальная ситуация с лесбиянкой, которая на самом деле не лесбиянка, да и сам Пряжко - специальный: у его героев апатия - тотальна, она не только секса касается, она - вообще, мутным пятном расползлась и покрыла всю жизнь).

И все-таки, все-таки, это неспроста, мне кажется, что все хором - о телесном голоде и неразделенности. Наверное, это потому, что дефицит энергии на свете. У человека нету сил хотеть другого человека, ему и себя-то уже неохота.

Жалею, что поздно приехала и пропустила «Москву будущую» и «Жару». Говорят, хорошо было.

Из того, что застала – прониклась вот чем:

«Победила я» Пулинович – точная, смешная, правдивая вещь, и актриса была то, что нужно. Как всё-таки здорово умеет Ярослава про взрослых детей. Про невзрослых тоже умеет: «За линией», думаю, главное у нее.

Сашин «Пончик» явился мне в сценическом варианте во всем своем тепле и объеме. Я теперь думаю, что это сказка про Москву – с добрыми женщинами, которые носят вкусное в сумке, профессорами, алкопоэтами и спятившими милиционерами, квартирным вопросом и песнями про кипучую-могучую.

«Фома» Муравицкого – четкая, скорая, с выверенным темпоритмом (ну и актеры обаятельные, опять же). Смотрела на сцену – и думала почему-то про кино. Там есть, мне кажется, киношное начало: затемнения, там, клиповый монтаж, наезды-отъезды – во всяком случае, у меня все это непроизвольно происходило в голове в процессе просмотра.

«Легкое дыхание» Пряжко – это, в первую очередь, радость диалога с автором. Мне в текстах Пряжко – сам Пряжко (его логика, его манера складывать слова в предложения и расставлять акценты: кто как встал, кто как сказал, кто как бровью шевельнул) едва ли не важнее, чем те истории, которые он рассказывает. По-моему, это вообще идеальная ситуация: когда личность автора – неотъемлемая составляющая текста, когда ее нельзя изъять. Плохо, если история могла бы быть рассказанной кем угодно.

«Мотовилиха» - хороша.  От пермской версии отличается значительно, но нравятся обе – к тому же, сравнивать их особого смысла нет. Потому что будет, видимо, и третья, и четвертая: что там Сандрик показывал в Кирове с ногами про вербатим?

О двух вещах – совсем подробно хочу. 

( Совсем подробно... )

Я привезла с «Любимовки» котенка.

 

( Котёнок - с историей... )

Это было очень, очень полезно. Я увидела и услышала штук двадцать пьес, совершенно по-разному сделанных – и структурно, и ритмически, и стилистически. «Любимовка» дает панораму, которая помогает понять, как могут быть устроены тексты для сцены, что в них работает, что не работает. В общем, опыт, переживание и тренинг – три в одном. 

( Долгий разговор... )

Пока я ныла себе в кулачок, Лао взял и подарил мне на день рождения гитару. У меня уже есть одна, даже две – дедушкина фанерная «кунгурка» с трещиной на корпусе, переделанная из семиструнной в шести-, и самостоятельно купленный лет в семнадцать инструмент из города Бобров. Обе чудовищны (причем дедушкина даже чуть менее чудовищна), не строят по ладам, звучат глухо и фальшиво, расстраиваясь в процессе игры.

Но я играла на них, было время, часто и старательно. Специально учила песни, чтобы потом спеть кому-нибудь. Постепенно песни кончились, и те, кому их петь, тоже. Там, где я бываю теперь, не поют, а если поют, то совсем спьяну и не то, что мне хочется. Или – другая история – заносит меня в компанию, где как раз петь умеют и любят, и играют – первый класс. Тогда я стесняюсь просить гитару, потому что обращаюсь с ней пусть не позорно, но и не профессионально, да и репертуар мой давно утратил актуальность. В общем, сплошная невзаимность.

И вот – теперь в дар от Лао получена третья, счастливая гитара. Она иностранная, называется Yamaha, как мотоцикл, настраивается за пять секунд и удерживает настроенное очень долго (я еще не доиграла до того момента, чтобы перестала держать). Я села и тут же подобрала все новое, носимое в плейере, и пропела. Я снова подбираю песни, и у меня снова болят подушечки пальцев от струн.

А в родительском доме прозябает в пыли старое пианино Rönisch. Оно звучит, как рояль, честное слово. Оно ветеран и инвалид: его покалечили при переезде, потом на нем неудачно посидел мой буйный дядька, потом дочка дядьки оторвала с корнем медный подсвечник от корпуса, потом моль понадкусала плюшевую обивочку внутри, потом почему-то отказала одна из педалей, моя любимая, та, которая заставляет звук длиться во времени дольше. Его надо починить, конечно, настроить, а я ума не приложу, сколько это может стоить, и где взять специального человека. Ерунда, конечно, в два счета выясняется и то, и другое – было бы стойкое желание, а не мимолетное. Так вот, по-моему, мое желание стало, наконец, стойким. Я хочу сыграть «Славянский танец» композитора Дворжака, и еще Баха – много и подряд, любого, там везде одна сплошная прекрасная математика. И пальцы все помнят – я стучу ими по крышке обеденного стола, и сомнений нет. Это как ездить на велосипеде, видимо. На гитаре я толком и не ездила никогда, а вот на Rönisch – девять лет кряду, и навык уже не извести.

Послезавтра я нарисую галочку: да будет сентябрь, да будут 24 года.    

Конечно, сплин в канун дня рождения – это общее место. Всех накрывает – ну или многих, во всяком случае.

В день, когда меняется возраст, человек особенно остро ощущает себя во времени и вертит головой туда-сюда, вперед-назад: что было, что будет, чем сердце успокоится. В том, что сердце, а заодно с ним всё тело, когда-нибудь успокоится – сомнений нет.

Человек счастлив в той мере, в которой ему удается игнорировать время, выносить себя за хронологические скобки – а праздничные даты, особенно эта, не оставляют ему шанса улизнуть. Праздники цикличны – вот в чем беда: они работают, как счетчик. Нет, не может человек быть счастлив в праздник. Ребенок – может, человек – нет.

Летом, в разгар куража и безалаберности я замыслила себе ударный день рождения. Кучу-малу из старых и новых знакомых, хаотичную пьянку на местности, где ничто не лимитировано: ни количество людей, ни литраж спиртного. Потом, когда дурь пошла на убыль, решено было, что нужен дифференцированный подход: тихий дачный вечер – с одними, трешевое городское приключение – с другими. Теперь подхода вовсе нет – я не хочу организовывать, ничего и никому.

Я боюсь показываться людям, потому что у меня ни сил, ни желания себя сочинять. Насколько азартно я играла летом то в пирата, то в феечку, то в деловую, то в роковую – настолько по осени атрофировались желание и возможность лепить образ. Я аморфна – в том смысле, что лишена формы напрочь. Это прекрасно, с другой стороны, - побыть зыбкой, плазмой побыть. Только в таком состоянии и возможно что-то понять про себя, уйти на глубину и раствориться там. Но мне не хочется сейчас глубины – я малодушно испрашиваю себе легкого счастья на поверхности. И знаю, что не дадут ни за что. Дали уже. Теперь пора отрабатывать. Не позволять душе лениться.

Из Ясной поляны привезла три сюжета.
 

( Вот такие... )

 

Ясная поляна была не как Киров - другая. После Кирова мне почти всё про себя стало ясно. После Ясной, думала, окончательно прояснится. Оказалось - наоборот. Вопросов теперь еще больше. Нагнали - старые, к ним тут же прибились новые.

Никольское-Вяземское укромнее Ясной поляны, таинственнее и серьёзней. Хорошо, что мы жили именно в Никольском.

Из главного: заброшенная библиотека и храм, дом с кабинетом Льва Николаевича и круглая беседка, особый дуб. Аллеи выводят к полю и к реке. Везде растут яблони, их тут целый сад.

Яблоневый сад спокоен, или даже, что вернее, на старинный манер - покоен. Он уже много-много лет отдыхает от людей, хотя и продолжает их помнить.

У дерева есть годовые кольца, у земли - слои, пласты, она тоже как-то накапливает время.

Всё здесь очень, очень давно. Смотришь и понимаешь: жизнь прошла, отцвели цветы, обернулись плодами, а плоды ушли в почву. Это, наверное, распад - но нет ощущения распада, есть ощущение великого отхода ко сну. Сандрик всё это точно, как ему дано по существу и внутреннему устройству, почувствовал, и получился "Чернозём". "Почему дубу триста лет, но у него нет детей?"

Август - абсолютно подходящее время, чтобы очутиться здесь. Небо звездное. Поле родившее. Земля сытая. Скоро яблочный спас.

Жалко, что я недоговорила с Ясной Поляной, недобыла с ней, не воспользовалась чудесной возможностью уловить, не спеша, ее ритм, сихронизироваться. Надо было идти ночью дышать в поле, надо было ошупывать дерева и глядеть на муравьишек, ложиться животом на густую, давнюю землю. А я вместо этого шла к людям. Я часто так промахиваюсь: иду к людям, вместо того чтобы.

Запоздало нашла через Яндекс. Блоги разные ужасы про Кирово-Чепецк: про взрывы на заводе, про аммиачные облака и запах хлорки по утрам, про коллекцию детей-мутантов в местной анатомичке.

Теперь микропьеса "Дети аммиака" кажется мне недопустимо веселенькой и бодрячковой. Какой уж тут бодрячок, когда люди пачками мрут! Прочитала "Детей Аммиака" Лао, показала посты и картинки про все чепецкие химические дела. Лао сказал: по совести – надо делать остро-социальную фантасмагорию.

Считаю, прав. Другое дело, что очень сложно раскрыть эту тему полно и мощно при заданных правилах игры. Регламент – 20-30 минут. Плюс остальные четыре части – лёгкие и за здравие, да и весь спектакль называется жизнеутверждающе и иронично: «Так-то да».

Наверное, лучше всего будет сделать два самостоятельных текста: один – большой и отдельный от кировской лаборатории, другой – супер лайтс. Или нет? Или всё-таки супер лайтс в данном случае нельзя себе позволить даже в случае с «Так-то да»?

Вообще-то, уже не из Кирова – из Перми, но любви и в самом деле небывало много вокруг и внутри, во мне тоже. Я закутана в эту любовь, как в одеяло.

Я, как сказали бы чепчане, напрочь привыкла к Кирову, к театру, ко всей нашей расчудесной компании. Это нечасто получается, когда сразу много разных жизнеобразующих компонентов сбиваются в гармоничный микс – так, чтобы ни убавить, ни прибавить. Всё, всё было кстати и ничто не омрачало. Всё правильно началось и правильно закончилось – то есть, не закончилось, в том-то и дело.

Как тепло Любу провожали в Киров пираты – от этих проводов осталась целебная память, что меня держат за руку и гладят по голове, долго, ласково. Как славно мы выехали в ночь из Перми с удивительным и непостижимым Родионовым, выпили по восемь стаканов чая и уснули пузатыми. Родионов – волшебник, от него фонит добротой, тайнами и детством, всем это ясно. Как здорово было обнаружить и других волшебных людей: тоненькую, стремительную Кристину, справедливую и точную Ковальскую, Курочкина, для которого я даже определения не могу найти – какой он, Ильина – до того он обаятельно кипешит, Профессора Тирса с его умопомрачительными монологами, Павловича, умницу, Разбежкину – всепримиряющую, маму. Как весело мы гудели всей компанией, и как много было частного и общего, про что можно смеяться до упаду.

Меня всю неделю швыряло из состояния кромешного ужаса в счастье и обратно. Сначала я ужасалась тому, что, конечно, не смогу написать ничего путного, что парни подведут. Не подвели – отлегло. Выехав на дело в Кирово-Чепецк с двумя артистами Алёшами и одним режиссером-оператором Дашей, боялась, что им будет трудно и страшно. Но им оказалось интересно. Потом были всякие другие ужасы: ужас презентации материала, ужас цейтнота, когда все горит и разваливается на глазах, ужас выхода на сцену, ужас предстоящего обсуждения спектакля.

Я так и не съела ни одного данара и не купила ни одной дымковской игрушки. Зато – зашла в замечательную Спасскую церковь, съездила на Говённые озера, посетила кирово-чепецкую пельменную и увидела ярко-красное небо над театром.

В поезде мне попались попутчики из Слободского, пацаны, вроде чепецких. Прочитала им с выражением все двенадцать страниц пьесы – пацаны прониклись. И стали проситься в герои – дескать, а напиши и про слободских пацаняг тоже.

На вокзале меня немедленно приняли пираты и увезли к себе в дом. Всю ночь я транслировала им репортаж из Кирова, а рассвет мы с Сухановой почему-то встретили, сидя во дворе в машине и допивая остатки праздничного вина. Осталось еще пол лета. Почти что экватор.

В августе я поеду в Ясную поляну, в сентябре – на Любимовку. На Любимовке будут делать читки наших кировских микропьес, в том числе, моего чепецкого фрагмента, и, вроде бы, «Ноль один». За «Ноль один» немножко страшно.

Саша, тебе спасибо огромное!

Удивительно: неделя среди прекрасных, тонких, разных людей, которые умеют, как Веничка, сделать с тобой так, чтобы сперва пять страниц печалиться, а потом – пять – веселиться. Я понимаю, что я хочу это себе всегда. И – одновременно – понимаю, что обманка, что вовсе не всегда, и прелесть в чередовании.

Но даже не в этом дело. Дело в том, что я уезжала из Перми совсем без башки, мне ничего не нужно было – ни пьесы слагать, ни статьи тем более. Мне хотелось пить беспробудно и лететь в яму – чудовищную объективно, но субъективно совершенно необходимую. Мой новый друг из Кирово-Чепецка рассказывает, что у них там один парень улетел в яму в гараже и получил за это прозвище Летоям. Я тоже была почти что Летоям. А теперь я зависла в полете, я отдаю себе отчет. И мне ужасно обидно.

Какие уж тут обиды, конечно, если Бог отводит. А это он, это точно он, это всегда он.

6 июля

А вообще, все хорошо. Я сижу в Кирове. Перестала пить, начала есть и спать. Тут полно комиссионных магазинчиков, удобных маленьких универмагов, уютных советским уютом, кабак «Конюшня», где посетителям предлагается бухать в стойлах, рюмочная «Хороший» и кафе «СПК: Самое Популярное Кафе». Из-под крана в гостинице «Искож» течет вода мягкая-премягкая (или жесткая-прежесткая – все время путаю), она не умеет смывать мыло, и чем больше льешь на намыленный предмет – тем мыльнее он становится. Такое ощущение, что пена интегрирована в воду, и она не аш два о, а другое. Хотя, голова после помывки кудрява и мягка, так что не жалуюсь. Под нашим окном лает круглосуточная собака, ее все осуждают.

Еще где-то здесь существует губернатор Никита Белых, но я его присутствия не чувствую.

Сегодня вечером поеду в депрессивный заводской район Кирово-Чепецк, где дымит вредный химзавод, и живут настоящие пацаны. С ними мне предстоит пьянствовать в экспериментально-творческих целях – получить слепок кирово-чепецкого сознания и преобразовать потом в пьесу. Режиссер Даша придумала называть Кирово-Чепецк Кирово-Отщепенском – по-моему, удачно. Я тут в Кирове тоже такой более-менее отщепенск: ужасно стесняюсь всех, хотя они невероятно милые и повода не дают, боюсь не оправдать ожиданий – в итоге мимо формулирую и включаю девочку.

2 июля

У меня такое ощущение, что я держу в руках свою жизнь и готовлюсь разрушить. Чуть-чуть осталось дожать. Не верится как-то, что мне, осторожной, и вправду удастся преодолеть это "чуть-чуть" – оно будет существовать в виде буфера, пока обстоятельства или люди не дожмут за меня.

Накопленное, вылепленное, прожитое – к хуям всё, к хуям. Когда заносишь палец над красной кнопкой, когда встаешь на подоконник, распахнув предварительно обе створки, словом, за шаг до пиздеца, – происходит эйфория. Остановись мгновенье, ты прекрасно.

Но ведь эйфория – это состояние с ограниченным сроком годности, в нём долго не побудешь. Надо уже или свернуть шейку птичке, или отпустить с богом. И то, и другое страшно, поскольку необратимо – ни оживить, ни поймать, в случае чего. Поэтому я все держу, держу в руках свою жизнь – потому что страшно. Страшно и хорошо, аж дух захватывает – господи, как давно я ее не ощущала, эту свою жизнь, а теперь сплошная полнота бытия, абсолютная включенность.

Не хочется выключаться – хочется продолжать думать, что от меня что-то зависит. Конечно, не от меня, и это не я держу свою жизнь в руках, это он, мне максимум себя предлагается подержать, выдержать и не передержать.

"Кто-то пальцем в небо тыкал.

Вкл! И Выкл!

Вкл! И Выкл!" (с)

1 июля

Значит нету разлук, существует громадная встреча. Это эпиграф - не из тех, которые для красного словца, а совершенно необходимый и единственно возможный.

Не зря я потеряла телефон. Мне совершенно необходимо было его потерять.

Пустяшный, в сущности, акт расставания с малостью – с базой данных, с дюжиной архивных смс-ок – положил начало эпохе счастливого форматирования.  

Прощание – чтобы встреча. Отпусти – и прими другое. Вспомни про себя, что ты способен отпускать и принимать.

Я много и с удовольствием гуляю по ночам, говорю с разными-разными и выпиваю. Слушаю Цоя – он такой славный, оказывается. Я даже больше не считаю себя тетенькой и не боюсь людей. И не подозреваю людей, в том, что они меня не любят. Напротив – я подозреваю в них возможность любви.

Я работаю – не много, как раньше, но достаточно для того чтобы не чувствовать себя сачком.

Господи, всего-то и надо, что изменить настройки по умолчанию. Уйти от точки – к панораме. К плюс бесконечности.

И пред ним, зеленый снизу,

Голубой и синий - сверху,

Мир встает огромной птицей,

Свищет, щелкает, звенит.

Лето же такое стоит на дворе, лето-перелето.

Я очень люблю получать письма, даже если по работе, и ящик на мэйле проверяю каждые пять минут. Поставить клиент все руки не доходят, поэтому захожу прямо на сайт, забиваю логин/ пароль, и тогда мне говорят: здрасьте,  новых писем 1/2/3... или наоборот - новых писем нет. Цифра нового письма всегда жирненькая, веселая, а слово "нет" - обычное, тонкое.

Сегодня мэйл.ру решил надо мной поиздеваться. Посулил на входе "новых писем 1" - я уже приготовилась, приятное волнение овладело всем моим существом, ну кто же это, кто же к нам пришёл? - а во входящих по нулям, одно старьё. Жирная единичика при этом не пропадает, висит, сколько ни перезаходи на страницу.

В общем, теперь в моём ящике всегда есть одно непрочитанное сообщение, мёртвая душа, виртуал - ни прочесть его, ни обратить в старое, ни удалить.

Мне кажется, это жутко странно и неспроста.

Вот не знаю даже, писать ли в суппорт) Смешно ведь, пустяковое дело.